Серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке

Экзаменационный билет № 1

Вариант 1

Миновав белую, с зеленым куполом, в виде луковицы, мечеть, окруженную молчаливой толпой темных кипарисов, мальчик спустился по тесному кривому переулку на большую дорогу. Месяц светил ему в спину, и тень мальчика бежала впереди его черным, странным, укороченным силуэтом. Какая-то птичка кричала однообразно, через ровные промежутки, тонким, нежным голосом: «Сплю, сплю!» И казалось, что она покорно сторожит в ночной тишине какую-то печальную тайну, и бессильно борется со сном и усталостью, и тихо, без надежды, жалуется кому-то.

А над темными кустами и над синеватыми шапками дальних лесов возвышался, упираясь своими зубцами в небо, Ай-Петри – такой легкий, резкий. Воздушный, как будто он был вырезан из гигантского куска серебряного картона.

Сергею было немного жутко среди этого величавого безмолвия, в котором серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке отчетливо и дерзко раздавались его шаги, но в тоже время в сердце его разливалась какая-то щекочущая, головокружительная отвага.

На одном повороте вдруг открылось море. Огромное, спокойное, оно тихо и торжественно зыбилось; от горизонта к берегу тянулась узкая, дрожащая серебряная дорожка.

Беззвучно проскользнул Сергей в деревянную калитку, ведущую в парк.

Там, под густыми деревьями, было совсем темно. Издали слышался шум неугомонного ручья, и чувствовалось его сырое, холодное дыхание. Отчетливо застучала под ногами деревянная настилка моста; вода под ним была черная и страшная. Вот наконец и высокие чугунные ворота, узорчатые, точно кружево, и обвитые ползучими стеблями глициний. По ту сторону был мрак и чутко пугливая тишина.

(По А. Куприну)

Вариант 2

Бодро, хорошо идти по земле ранним утром.

Воздух, еще не ставший знойным, серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке далеко не холодный, приятно освежает гортань и грудь. Солнце, еще не вошедшее в силу, греет бережно и чрезвычайно ласково. Под косыми лучами утреннего света все кажется рельефнее, ярче: и мостик через канаву, и деревья, подножия которых еще затоплены иссиня-серой тенью, а верхушки влажно поблескивают, румяные и яркие.

Даже небольшие неровности, вовсе не маленькие, по обеим сторонам дороги бросают свои маленькие беспорядочные тени, чего уж не будет в полдень.

В лесу то и дело попадаются болотца, черные и глянцевые. Тем зеленее трава, растущая возле. Иногда из чащобы леса прибежит ручеек. В одном захолустном месте к нашим ногам выполз из лесного мрака, словно гигантский уж, сочный и пышный, нестерпимо яркий поток мха.

В середине его почти неестественной зелени струился кофейно-коричневый ручеек.

Нужно сказать, что коричневая вода этих мест нисколько не мутна, она прозрачна, как стекло, если зачерпнуть ее стаканом, сохраняет при этом золотистый оттенок. Видимо, очень уж тонка та торфяная взвесь, что придает ей серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке красивый цвет. Из ручейка, бесшумно текущего в мягком и пышном зеленом ложе, мы черпали воду пригоршнями, и она оставляла впечатление призрачно-чистой воды.

На лесной дороге, расходясь веером, лежали сверхъестественные тени от сосен.

Лес был не старый, чистый, без подлеска – будущая корабельная роща. Невдалеке от дороги вдруг попался сколоченный из деревянных планок, широченный плоский диван. Он весь был испещрен диковинными надписями, именами тех, кто захотел увековечить себя подобным образом.

Мы не без удовольствия отдохнули на диване, наблюдая, как по стволу сосны с бешеной быстротой и юркостью мышонка шныряла вверх-вниз птичка поползень

Вскоре окрашенные в белую краску ворота дома отдыха «Сосновый бор» объяснили нам и присутствие дивана в лесу, и происхождение небезынтересных надписей на.

Вследствие того, что нам нечего было делать в доме отдыха, мы прервали свое пребывание в причудливом уголке и свернули на окружную дорожку.

Экзаменационный билет № 2

Вариант 1

Вызрел ковыль. Степь на многие версты оделась колышущимся серебром.

серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке

Ветер упруго приминал его, наплывая, шершавил, бугрил, гнал то к югу, то к западу сизо-опаловые волны. Там, где пробегала текучая воздушная струя, ковыль молитвенно клонился, и на седой его хребтине долго лежала чернеющая тропа.

Отцвели разномастные травы.

На гребнях никла безрадостная выгоревшая полынь. Короткие ночи истлевали. По ночам на обуглено-черном небе несчетные сияли звезды; месяц – казачье солнышко, темнея ущербленной боковиной, светил скупо, бело; просторный Млечный Шлях сплетался с иными звездными путями. Терпкий серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке был густ, ветер сух, полынен; земля, напитанная все той же горечью всесильной полыни, тосковала о прохладе.

Зыбились гордые звездные серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке, не попранные ни копытом, ни ногой; пшеничная россыпь звезд гибла на сухом черноземно- черном небе, не всходя и не радуя ростками; месяц – обсохлым солончаком, а по степи – сушь, сгибшая трава, и по ней белый неумолчный перепелиный бой да металлический звон кузнечиков.

А днями – зной, духота, мглистое курево.

На выцветшей голубени неба – нещадное солнце, бестучье да коричневые стальные полудужья распростертых крыльев коршуна. По степи слепящее, неотразимо сияет ковыль, дымится бурая, верблюжьей окраски, горячая трава; коршун, кренясь, плывет в голубом необъятном поднебесье, внизу, по траве неслышно скользит его огромная тень.

Суслики свистят истомно и хрипло.

На желтеющих парных отвалах нор дремлют сурки. Степь горяча, но мертва, и все окружающее прозрачно-недвижимо. Даже курган, в мудром молчании берегущий зарытую казачью славу, синеет на грани видимого сказочно и невнятно, как во сне.

(По М.

Шолохову)

Вариант 2

Было начало апреля. Сумерки сгущались незаметно для. Тополи, окаймлявшие шоссе, белые, низкие домики с черепичными крышами по сторонам дороги, фигуры редких прохожих – все почернело, утратило цвета и перспективу; все предметы обратились в черные плоские силуэты, но очертания их с прелестной четкостью стояли в смутном воздухе.

На западе за городом горела заря. Точно в жерло раскаленного, пылающего жидким золотом вулкана сваливались тяжелые сизые облака и рдели кроваво-красными, янтарными, и фиолетовыми огнями.

А над валунами серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке куполом вверх, зеленея бирюзой и аквамарином, кроткое вечернее весеннее небо.

Медленно идя по шоссе, Ромашов неотступно глядел на этот волшебный пожар. Как и всегда, с самого детства, ему чудилась за яркой вечерней зарей какая-то таинственная, светозарная жизнь. Точно там, далеко-далеко за облаками и за горизонтом, пылал под невидимым отсюда солнцем чудесный, ослепительно-прекрасный город, скрытый от глаз тучами, проникнутыми внутренним огнем.

Там сверкали нестерпимым блеском мостовые из бесчисленных золотых плиток, возвышались причудливые купола и множество башен с пурпурными крышами, сверкали брильянты в окнах, трепетали в воздухе яркие разноцветные флаги.

И чудилось, что в этом далеком и сказочном городе живут радостные, ликующие люди, вся жизнь которых похожа на сладкую музыку, у которых даже задумчивость, даже грусть очаровательно нежны и прекрасны.

Ходят они по сияющим площадям, по тенистым садам, между фонтанами и цветами, ходят, богоподобные, светлые, полные неописуемой радости, не знающие преград в счастии и желании, не омраченные ни скорбью, ни стыдом, ни заботой.

(По А.

Куприну)

Экзаменационный билет № 3

Вариант 1

Проснувшись, я долго не мог сообразить, где я.

Надо мной, как гигантский шар, расстилалось голубое небо, по которому тихо плыло и таяло сверкающее облако.

Закинув несколько голову, я мог видеть в вышине темную деревянную церковку, наивно глядевшую на меня с высокой, как скала, кручи из-за зеленых деревьев. Вправо, в нескольких саженях от меня, стоял какой-то незнакомый шалаш, а у самых моих ног, прозрачная, как стекло, плескалась река – красивая Ветлуга. Берега ее, неясные и таинственные, стояли, как будто прислушиваясь к немолчному шороху реки.

Когда на рассвете, часа три назад, я укладывался здесь в ожидании ветлужского парохода, вода была еще далеко, за старою лодкой, лежащей на берегу.

Теперь уже взмывало и покачивало приливом и река приплескивала почти к самым моим ногам.

Ветлуга, очевидно, взыграла. Резвые струи бежали, толкаясь, кружась, свертываясь, воронками и развиваясь опять.

Не на шутку разыгравшаяся Ветлуга сильно обеспокоила всех ожидавших переправы, даже и самого перевозчика.

Но, несмотря ни на что, перевоз совершался как обычно, и голоса людей гремели и раскатывались над рекой.

Вскоре на плес плавно выбежал долгожданный пароход, мигая бледнеющими на рассвете огнями.

Солнце давно золотило верхушки приветлужских лесов, а я, бессонный, сидел на верхней палубе и любовался все новыми уголками, которые щедро открывала красавица река, еще окутанная кое-где синеватой, как дым, серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке (По В.

Короленко)

Вариант 2

Каждое дерево этого безмолвного и удивительного леса и весь он в целом были исполнены в трех разных красках: к корням и на высоту два-три метра – землисто-серый, затем – красной и красно-желтой, причем с высотою желтизна становилась преобладающей, она была легкой, лукавой, трогательно-нежной.

В суровом и холодном воздухе устойчивой зимы она была похожей на яичный желток, на хрупкую скорлупу пасхального серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке, а кроны были густо окутаны ворсистой хвойной шерстью, почти непроницаемой в своей зелени, сквозь которую только очень слабо проступал узор причудливых древесных ветвей.

Пейзаж этот недостаточно было видеть со стороны – в нем надо было чувствовать.

Иванов, запорошенный инеем, плотно завернутый в тулуп, ехал третий день через этот лес. В памяти один за другим возникали другие, давно минувшие санные пути.

Самым давним, самым детским, но вовсе не самым отделенным было воспоминание о том, как ему хотелось обнять, прижать к себе и надолго оставить при себе почти такой же, как и сейчас, морозный воздух.

А сани скрипели и везли его по степи от одного черного окаменевшего под снежной шапкой стога сена к другому, тоже черному и окаменевшему.

Откуда и куда была поездка он тоже хотел вспомнить за свою жизнь не один раз, но так и не вспомнил ни разу; теперь же был счастлив, что не вспомнил.

Просто это было детство, завернутое в теплый бараний тулуп, уложенное в сани на бесцветную охапку сена и движимое туда, где он должен был родиться еще раз повзрослевшим человеком, перед которым открывались бескрайние и необъятные просторы человеческой путаной жизни.

(По С.

Залыгину)

Экзаменационный билет № 4

Вариант 1

Серые дрозды сидели в поломанных клетках, одурев от зноя и кухонного чада, идущего из-за дощатой перегородки, за которой хозяин гостиной готовил нам завтрак.

Горячее блюдо на хромоногом, в свое серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке искусно выточенном столике обжигало лицо крепче палящего красноводского солнца.

Мы со страхом отодвинули пышущую жаром посуду, выпили по бутылке горячего квасу и пошли купаться.

Что может быть освежительнее купанья в такое беспощадное утро! На белых лодках переливались отблески светло-зеленых волн. Их сияние было нежно, как цвет ленного камня. Серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке. Виднелось дно, голубовато-зеленое песчаное дно, где бродили, выпучив глаза, сердитые бычки.

Даже ржавые банки от консервов, валявшиеся на дне, казались сделанными из благородных металлов.

Море почти не шумело; от скал постоянно дел на город чересчур горячий ветер, который незаметно ниспадал, постепенно изнемогая у берегов. Зной ложился бледно-розовым дымом на мертвые горы и песчаные косы, блестевшие вдали подобно неведомым обширным материкам.

Изнуренные этим бешеным зноем, мы серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке всласть наслаждались очарованием моря только вечером.

Как только опускались сумерки, мы тотчас же шли на пустынную окраину городишка купаться. Ночь, как будто разведенная на саже, нисходила на море глубокой иссиня-черной тишиной, и мы чувствовали, как светоносная звездная манна осыпала нас нещадно.

Вода слабо светилась, и, стоя в ней по пояс, мы въяве представляли вокруг себя безбрежное, бесконечное тропическое море.

Одеваясь на ощупь в кромешной темноте, мы нежданно-негаданно повели разговор о писательском труде.

(По К. Паустовскому)

Вариант 2

Помню раннее, свежее, тихое утро.

Помню большой, весь золотой, подсохший и поредевший сад, помню кленовые аллеи, тонкий аромат опавшей листвы и запах антоновских яблок, запах меда и осенней свежести.

Воздух так чист, точно его совсем нет.

И прохладную тишину утра нарушает только сытое квохтанье дроздов на коралловых рябинах в чаще сада, голоса да гулкий стук ссыпаемых в меры т кадушки яблок.

В поредевшем саду далеко видна дорога к большому шалашу, усыпанная соломой, и самый шалаш. Всюду сильно пахнет яблоками, тут –. В шалаше устроены постели, стоит одноствольное ружье, позеленевший самовар, в уголке – посуда. В полдень около шалаша варится великолепный кулеш с салом, вечером греется самовар, и по саду, между деревьями, расстилается длинной полосой голубоватый дым.

К ночи в непогоду становится очень холодно и росисто. Надышавшись на гумне ржаным ароматом новой соломы и мякины, бодро идешь домой к ужину мимо садового вала.

Голоса на деревне или скрип ворот раздаются по студеной заре необыкновенно ясно. Темнеет. В темноте, в глубине сада - сказочная картина: точно в уголке ада, пылает около шалаша багровое пламя, окруженное мраком, и чьи-то черные, точно вырезанные из черного дерева силуэты двигаются вокруг костра, меж тем как гигантские тени от них ходят по яблоням. То по всему серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке ляжет черная рука в несколько аршин, то четко нарисуются две ноги – два черных столба.

И вдруг все это скользнет с яблони – и тень упадет по всей аллее, от шалаша до самой калитки.

(По И. Бунину)

Экзаменационный билет № 5

Вариант 1

Сады стояли безмолвные и спокойные, отягченные белым, нетронутым снегом.

И было садов в городе так много, как ни в одном городе мира. Они раскинулись повсюду огромными пятнами, с аллеями, каштанами, оврагами, кленами и липами.

Сады красовались на прекрасных горах, нависших над Днепром. Старые, сгнившие черные балки парапета не преграждали пути прямо к обрывам на страшной высоте. Отвесные стены, заметенные вьюгою, падали на нижние далекие террасы, а те расходились все дальше и шире, переходили в береговые рощи над шоссе, вьющимся по берегу великой реки, и темная скованные лента уходила туда, в дымку, куда даже с городских высот не хватает человеческих глаз, где седые пороги, Запорожская Сечь, и Херсонес, и дальнее море.

Зимою, как ни в одном городе мира, упадал покой на улицах и переулках и верхнего города, на горах, и города нижнего, раскинувшегося в излучине замерзшего Днепра, и весь машинный гул уходил внутрь каменных зданий, смягчался и ворчал довольно глухо.

Вся энергия города, накопленная за серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке и грозовое лето, выливалась в свете. Играл светом и переливался, светился, и танцевал, и мерцал город по ночам до самого утра, а утром угасал, одевался дымом и туманом.

Но лучше всего сверкал электрический белый крест в руках громаднейшего Владимира на Владимирской горке, и был он виден далеко, и часто летом, в черной мгле, в путаных заводях изгибах реки, из ивняка, лодки видели его и находили по его свету водяной путь на город, к его пристаням.

(По М.

Булгакову)

Вариант 2

Не помня, как оставила дом, Ассоль бежала уже к морю, подхваченная неодолимым бешеным ветром события; ее ноги подкашивались, дыхание срывалось и гасло, сознание держалось на волоске.

Временами то крыша, то забор скрывали от нее алые паруса; тогда, боясь, не исчезли ли они, как простой призрак, она торопилась миновать мучительное препятствие и, снова увидев корабль, останавливалась облегченно вздохнуть, растерянная, счастливая, с лицом не менее алых, чем ее чудо, беспомощно протягивая руки к высокому кораблю.

От него отделилась лодка, полная загорелых гребцов, среди них стоял тот, кого, как ей показалось теперь, она знала, смутно помнила с детства.

От волнения девушка почти не могла уже различать. Что движется: она, корабль или лодка. Все двигалось, кружилось и опадало.

Но весло резко плеснуло вблизи ее; она подняла голову. Грэй нагнулся, ее руки ухватились за его пояс.

Ассоль зажмурилась, но, когда она решилась открыть глаза, покачиванье шлюпки, блеск волн, приближающийся корабль – все было необъяснимым сном, где свет и вода качались, кружась, подобно игре солнечных зайчиков на струящейся лучами стене. Опять девушка закрыла глаза, боясь, что все это исчезнет, если она будет смотреть.

Грэй взял ее руки, и, зная уже теперь, куда можно беспрепятственно идти, она спрятала сокрое от слез лицо на груди друга, пришедшего так волшебно. Бережно, но со смехом, сам потрясенный и удивленный тем, что наступила невыразимая, не доступная никому драгоценная минута, Грэй поднял за подбородок вверх это давным-давно пригрезившееся лицо, и глаза Ассоль наконец ясно раскрылись.

В них было все лучшее человека: и душа, и сердце, и радость, и горе, - все то, что составляет подлинную человеческую жизнь.

(По А. Грину)

Экзаменационный билет № 6

Вариант 1

Среди бесплодного степного бескрайнего простора, над которым стоит огромное горяче-мутное небо, виднеется затерянная человеческая фигура.

Куда ни глянешь, везде истрескавшаяся земля, жесткий полынок, бурые обнаженные солончаки.

Мелкая иссушающая пыль лезет в рот, в уши идущему человеку, покрывая исхудалое почерневшее от загара лицо, по которому ползут капли пота, старую шинель и холщовую сумку, форменную казачью фуражку на голове, засаленную и затрепанную.

Зной струится и колеблется над буграми. На самом краю степи вдруг показывается длинной полосой вода, неясные силуэты деревьев, ветряных мельниц.

Немного погодя эта светло-голубая полоса воды отделяется серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке горизонта вместе с силуэтами деревьев, подымается ввысь, держится некоторое время, тает, и опять везде одна голая, сожженная.

Безлюдная степь.

Идет он уже второй день. Второй день его нещадно жжет солнце, обжигает горячий ветер, и, насколько хватает глаз, курится, как пожарище, степь.

Он вздыхает, останавливается и оглядывает степь: горелая изжелта-бурая трава, между которой сквозит потрескавшаяся земля.

Вокруг ни деревьев, ни серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке. Вдали блестит полоса воды настоящей, а не марево. Берега скучны, пустынны и плоски.

Иван, изнуренный и усталый, пускается дальше, не надеясь уже когда-нибудь дойти до жилья. На горизонте обозначилась черная точка. Немного погодя темное пятнышко обозначилось яснее, стало приближаться. Это было не что иное, как всадник.

Великолепный степной скакун стлался над самой землей. Старуха калмычка в синих шароварах, с выбившимися из-под шапки пепельно-серыми волосами, сидела на нем верхом.

Калмычка на скаку перегнулась к нему, странно взмахнула рукой, и в ту же секунду в воздухе со свистом развернулся аркан, и, прежде чем успел опомниться казак, волосяная петля мгновенно стянула его поперек, притянув руки к туловищу. Калмычка разъяренно гикнула, и лошадь понеслась карьером.

Натянувшийся, как струна, аркан с размаху кинул казака оземь и поволок за бешено мчавшейся по степи лошадью.

(По А.Серафимовичу)

Вариант 2

- А ты видал, Алексей, как сосна всходит? – неожиданно спросил Игорь. – Хочешь посмотреть, как рабочее дерево из земли поднимается?

И вот мы идем в серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке ночь.

Над головой таинственное, притушенное серенькой дымкой небо, а в ногах сосны. От сосен веет дневным жаром. По вершинам сосен красной лисицей крадется утренняя заря. Что-то вроде ветерка, похожего на легкий вздох, пронеслось по лесу. Или это белая ночь, прижимаясь к земле, уползает в глухие чащобы?

Наконец мы пришли. Я смотрю перед собой и ничего не вижу, кроме черной бескрайней гари с хаотическим нагромождением коряг и сучьев. На их обугленной, потрескавшейся коре – алые отсветы зари, и кажется, пожар еще дышит, живет.

Опять загадка?

Игорь, довольный, смеется и предлагает посмотреть в борозды. В самом деле, гарь прорезана песчаными бугристыми бороздами с рваными обгоревшими корнями по краям. Я наклоняюсь к первой борозде и замечаю крохотный, сантиметра в два, пучок темно-дымчатой травки, за ним другой, третий. И вот уже пучки сливаются в жиденький, кое-где искрящийся ручеек, робко крадущийся по песчаному дну борозды. Ручеек необычайный: от ручейка пахнет смолой. Неужели так вот и начинается сосновый бор?

Игорь советует мне вырвать отросток: все равно им не жить, придется прореживать.

Ого! Травка колется, липнет к пальцам, а глубинный корень вдруг оказывает цепкость и упорство сосны. Странно это: держать на ладони дерево с корнем. Я стою, склонившись над этим младенческим лесом, вдыхаю его первозданный запах, и мне кажется, что я присутствую при рождении мира, подымающегося на утренней заре.

(По Ф.

Абрамову)

Экзаменационный билет № 7

Вариант 1

Пахать черноземные огороды легко, боронить и вовсе удовольствие. Наперебой лезли парнишки на спину коня, таскающего борону по огороду, а затем и к плугу приспосабливались. Тяпки в тех местах никто испокон веков не. Картошку не окучивали – огребали руками.

Для птиц на пахоте было настоящее обжорство: скворцы, галки, вороны хватали мертвенно-бледных студенистых червей, обнаженных серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке порезанных плугом.

В согретой гряде появлялись серенькие грибки и тут же умирали, ровно ледышки, растаивали бесследно.

Выступали реснички травы в борозде, и в душу сеяницы начинали закрадываться сомнения: хорошее ли семя было? Но вот в одном-другом черном глазу лунки узким кошачьим зрачком просекалось что-то. Примериваясь к климату, зрачок расширялся не сразу, не вдруг обнаруживал два бледных листика. Привыкнув, собравшись с духом, два листочка выпускали на волю бойкий шершавенький листок, а сами, исполнив свое предназначение, никли к земле, постепенно отмирали, никому уже не интересные и никем не замеченные.

Огуречный листок, воспрянув на свету, принюхивался к лету, зябко ежась и цепенея от ночной изморози.

И вот огуречный листок потянул по зеленой бечевке из мрака земляных недр лист за листом, и усики принялись браво завинчиваться на концах бечевок.

И, как всегда нежданно-негаданно, засветится в одной из лунок желтенький цветочек – первовестник лета. Первый цветок почти всегда является пустоцветом, потому что солнца, тепла и сил его хватало лишь на то, чтобы цвесть.

Пустоцвет быстро угасал, свертывался, и его растеребливали и съедали земляные муравьи.

Под жилистыми листами, под зелеными усатыми бечевками светлела от желтых огоньков гряда, что именинный пирог. Глядь-поглядь и в зеленом притихшем укрытии уже ловко затаился и огуречишко, пупыристый, ребристый.

Скоро выпала шушулина, и под ней чисто заблестело рыльце огурца, простреленного светлыми лучиками. Прыщи и морщины выровнялись, огурец налился соком, заблестел, тесно ему стало под листьями, укатиться куда-нибудь норовит.

Лежит огурец-удалец, дразнится. Семейство ревниво следит друг за дружкой, чтобы не снял кто-нибудь огурец-то, не съел в одиночку. Съесть огурец хочется любому и каждому, и как ни сдерживайся, как ни юли, проходя по огороду, обязательно раздвинешь руками цепкие листы, удивишься, как он, бродяга, нежится в зеленом укрытии, да и поспешишь от искушения подальше.

(По В.

Астафьеву)

Вариант 2

Лучистое солнце неугомонно-порывисто дышит на пробуждающуюся землю. Над головою, в густой теплой сини, вереницы птиц. Под ногами ярко-зеленые нетронутые побеги первых травок.

А речное царство – голубое поле, изборожденное золотисто-отливными волнами, растет с часу на час и осаждает берег, берет острова, подходит к лесу и, врезаясь в глубь леса, плывет бурливо среди старых. Поседевших елей, по хрустящим мхам и медвежьему следу. К вечеру, на ало-пурпурной заре, река займет от края до края всю полосу, зальется в пунцовый терем солнца, под его разноцветно-облачную кровлю.

Такая поднялась повсюду жизнь: и в темных покосившихся дряхлеющих избушках, и по дорогам, еще сырым и вязким, и по дворам, и в моем сердце.

Кто это музыку разлил под лазурным сводом, звучащую ширь глубокой грусти, кто это глядит влюблено с каждой земной пяди?

Миновав серый частокол острога, поле ласковой озими, я спустился под гору и вышел к кладбищенской ограде.

На зеленой кровле белой церкви старая ворона, словно нянька, чистила лапкой свой затупелый клюв. И высоко, серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке церкви, выше колокольни, серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке развесистые кедры. Лес зеленых хвой разыгрывал на своих мягких травинках старинные песни: и похоронные, и разгульные, и плакательные.

Я стою под пышными кедрами, прислушиваюсь к их переменчиво шумящему голосу, залитому зардевшимся лучом запыхавшегося солнца, в золоте капелек-струек которого рождались все новые и новые жизни.

Отрывисто ударили на колокольне в малый колокол, в вековечно-зеленые кедры не переставая шумят и шумят, и пробивается издалека гул весеннего половодья.

(По А. Ремизову)

Экзаменационный билет № 8

Вариант 1

Все больше и больше нравился нам тихий, весь в зелени городишко Юрьев, окруженный ромашками, колокольчиками, подорожниками, тысячелистниками… Присмотревшись, в конце улицы можно увидеть колосящееся ржаное поле.

В центре городишка сохранились старинные торговые ряды: большое приземистое здание из побеленного кирпича.

Широкие окна вплотную примыкают друг к другу и тянутся цепочкой. Они закрыты тяжелыми деревянными ставнями с коваными петлями поперек. Это был город овса и кожи, сена и колесной мази; не сильно, но устойчиво по всему Юрьеву пахло лошадьми: тонкой смесью запахов сена, дегтя, хомутов и лошадиного навоза.

Вечером того же дня жители Юрьева с удивлением оглядывались на прохожего странной наружности. Он был длинный и тонкий, как жердь. Лицо покрывала черная густая щетина, по крайней мере, он дней десять не брился.

У черной курточки, надетой на обнаженное загорелое тело, были выше локтя закатаны рукава. Огромное пространство от курточки до земли заполняли синие сатиновые шаровары. На ногах человека ничего не было, башмаки болтались, привязанные к рюкзаку. На голове его красовалось свитое в виде чалмы полотенце.

Вглядываясь в чересчур черную густую щетину, можно было разглядеть, что это совсем молодой парень с веселыми черными глазами и припухлым ярким ртом.

Это был не кто иной, как Сергей Куприянов, тоже любитель-путешественник.

Больше всего смущал Юрьевичей плоский деревянный ящик, таскаемый парнем на ремне через плечо. Одни предполагали, что это цыган-коновал, другие, что он сербиян-чернокнижник, третьи принимали его за бродячего фотографа, четвертые – за фокусника; смущала чалма.

Но в ящике, как не трудно догадаться, пребывал не что иное, как обыкновенный этюдник.

За ужином в чайной мы разговорились, как старинные друзья-приятели. А так как и ему и нам было все равно, в какую сторону двигаться, то мы решили объединиться, вследствие чего в нашем полку прибыло, и мы продолжили наше небезынтересное путешествие втроем, в компании сверстников, отнюдь не грустного склада характера.

(По В. Солоухину)

Вариант 2

Погода в сенокос обманчивая: с утра вовсю печет солнце, а к полудню, глядишь, ярче засинеет небо с какой-нибудь стороны, в нагретый, густой от спелых запахов воздух серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке лугами войдет первое, слабое беспокойство; вздрогнут кусты и деревья, и даже не вздрогнут, а как бы встревожатся на одно мгновение, серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке листья и опять повиснут, расслабленные долгим зноем.

В ярко-синей стороне неба начинает проступать прочернь, и слабый гул распространяется по земле, уже ясно обрисовывается огромная иссиня-зелено-черная туча, с белесым толстым валом, непрерывно меняющим очертания; зной становится нестерпимым, жгучим.

По земле, по скошенным лугам, по полям колосящейся мягкой озими непрерывно идет ветерок; тихий и душный, почти горчащий вначале, он все крепнет и крепнет, свежеет.

Уже вовсю гремит гром, и туча разрастается вполнеба. Сверкает синевато-зловещая молния, и раздается такой сверхъестественный обвальный треск, что люди глохнут. Наконец с шумным азартным шлепком падает первая капля, и тотчас рушится косая, с веселой пронзительной свежестью, еще светлая стена дождя.

Луга пустеют, все бросаются к шалашам, под кусты, под стога и копны. Туча уже закрыла солнце, и тень от нее распространилась по земле, все помрачнело, лишь бушует ветер, рвет дождь в клочья и непрерывно грохочет гром. Ветер, словно по команде, стихает, и на землю падает крупный, спокойный, густой ливень, листья на деревьях становятся упругими и сильными, травы поднимаются. Гроза проходит так же быстро, как и возникает; на земле остаются солнечные лужи, и люди отдыхают, ждут, пока просохнет земля и сено.

(По П.

Проскурину)

ъ

Экзаменационный билет № 9

Вариант 1

Нестерпимо-ослепительно блестит крохотное солнце на весь развернувшийся под ним необъятный край.

Бледно-голубое марево беспрестанно трепещет знойным трепетанием.

Слепящий блеск играет в плоскодонном море.

Чуть-чуть приметно набегают стекловидные зеленые морщины, лениво моют изжелта-белые прибрежные пески.

Рыба кишмя кишит.

Рядом другое море – бездонно-голубое, и до дна, до самого бескрайнего, бездонного дна отражается опрокинутая синева. Бесчисленно дробится нестерпимое сверкание – больно смотреть. Далеко в дали по голубому дымят пароходы, черно протянув тающие бесследно хвосты.

А от моря густо-синего громадой громоздятся ввысь горы; верхи завалены первозданными снегами, глубоко-глубоко залегли в них голубые морщины.

В бесконечных горных лесах, в черных ущельях, в чащобах, в низинах и долинах – повсюду всякой птицы, всякого зверя, даже такого, которого уже нигде не сыщешь во всем свете, - зубр.

В утробе диких громад, размытых, загроможденных, навороченных – и медь, и серебро, и цинк, и свинец, и чего-чего только нет, - а нефть, как черная кровь, сочится по всем трещинам, и повсюду: в ручьях, в реках – точно играют радугой расплывающиеся маслянистые пленки и масляные пятна и пахнут керосином.

По степи сереют бесчисленные отары неподвижно уткнувшихся друг в друга овец; густо колышется над ними с бесконечным жужжанием миллионно-кишащее царство оводов, мошкары.

Тянутся к балкам, мотая головами, лошадиные косяки. Серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке над всем – изнеможденно звенящий, неумирающий зной.

На бегущих по дороге соломенные шляпы – иначе упадешь от смертельно-пристального взгляда крохотного солнца.

И люди, неосторожно обнажившие голову, пораженные, с внезапно побагровевшими лицами, валятся на обжигающую пыль дороги.

Когда запряженный тремя, четырьмя парами быков тяжелый плуг режет в бескрайней степи борозду, отбеленный лемех отваливает такую жирную маслянистую землю, что не земля, а намазал бы, как черное масло, да ел. И сколько вглубь ни забирай, как ни взрезывай отбеленным лемехом, - все равно до глины не доберешься, и равно сияющая сталь отворачивает нетронутые, девственные, единственные в мире пласты чернозема.

И какая же это сила, какая же нечеловечески родящая сила.

(По А.Серафимовичу)

Вариант 2

Ночь, словно сумрачная оратория старинных мастеров, росла в саду, где звезды раскидались, как красные, синие и белые лепестки гиацинтов; она росла и, поколебавшись перед высоким венецианским окном, медленно входила и застывала там, под сводами.

Вместе с ней росло в душе старого музыканта мучительное нетерпение и, как тонкая ледяная струйка воды, заливало спокойный огонь творчества.

Начало его соло было прекрасно. Могучий подъем сразу схватывал легкую стаю звуков и, перегоняя, перебивая друг друга, они стремительно мчались на какую-то неведомую вершину, чтобы распуститься там благоухающим цветком – величавой музыкальной фразой. Но этот последний решительный взлет никак не давался старому мастеру, хотя его чувства были напряжены и пронзительны чрезвычайно, хотя непогрешимый математический расчет неуклонно вел его к прекрасному заключению.

Внезапно его мозг, словно бичом, хлестнула страшная мысль: что, если уже вначале его гений дошел до своего предела и у него не хватит силы подняться выше?

Ведь тогда неслыханное дотоле соло не будет окончено! Ждать, совершенствоваться? Но он слишком стар для этого, а молитва помогает только при создании вещей простых и благочестивых.

И с безумной надеждой отчаяния музыкант схватился за скрипку. чтобы она закрепила ускользающее, овладела для него недоступным. Напрасно! Скрипка, покорная и нежная, как всегда, смеялась и пела, скользила по мыслям, но, доходя до рокового предела, останавливалась, как арабский конь, сдержанный легким движением удил.

И казалось, что она ласкается к своему другу, моля простить ее за непослушание.

(По Н.Гумилеву)

Экзаменационный билет № 10

Вариант 1

Я смотрел. Передо мной, насколько хватало взгляда, были горы и леса, иссиня-черные и пепельно-серые горы и тихие леса осени. Паутина просек, дорог и высоковольтных трасс изморщинила лицо тайги нездоровым и оттого ярким румянцем. Горечь надвигающегося увядания угадывалась во всем: в бездонно-голубом небе.

В пестрых деревьях, принаряженных как будто к великому празднику, и необъяснимой тишине, царящей вокруг.

Речки кружились и затягивали в желтые петли бесконечные горы, и казалось, что в расщелинах, логах и распадках обнажились нервы земли.

Все кругом было торжественно-величаво и спокойно. Предчувствие долгого сна таилось в лесах, и шорох облетающих листьев уже начинал усыплять их, нашептывая об осенних дождях, о глубоких снегах и о красавице весне, которую надо долго и терпеливо ждать, потому что все живое на земле живет вечным ожиданием весны и радости.

Очарованные печальной монотонной музыкой осени, обнажились леса, бесконечно роняя листья в серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке ручьи, застилали их зеркала, чтобы не видеть там отражения своей бестелесной неприютной наготы.

Земля надевала шубу из пестрых, разноцветных листьев, готовилась к зиме, утихали и звуки, и только шорох был всюду от листьев, и шум от речонок и ручьев, пополневших от больших рос, инеев и часто падающих, но пока незатяжных дождей.

Гора, на которой мы стояли, жила вроде бы отдельно от всего леса.

Она была нещадно обрублена лет десять. И пней на горе было много, вокруг которых густо взошел ольшаник, рябинник и березки. Они уже заглушили всходы малинника и кипрея, заняли полянки покосов и как-то играючи, без грусти сорили вокруг листьями, желтыми. Бордовыми, огненно-рыжими. А тонкие рябинки-девчонки были уже с первым урожаем, с первыми двумя-тремя пригоршнями прелестных ягод, хвастливо и доверчиво показывая их.

Но прилетали дрозды, и оставались рябинки без ягод, вид у них был серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке и потерянный. Тогда начинали нашептывать им синицы, затем, мол, и родились вы, рябинки, чтобы кормить птиц ягодами.

Вариант 2

На краю дороги стоял дуб. Вероятно, в десять раз старше берез, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный, в два обхвата дуб, с обломанными, давно видно, суками и с обломанною корой, заросшей старыми болячками.

С огромными своими неуклюже, несимметрично растопыренными корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.

«Весна, и любовь, и счастье! – как будто говорил этот дуб. – И как не надоест вам все один и тот же глупый и бессмысленный обман.

Все одно и то же и все обман!»

Князь Андрей несколько раз оглянулся на этот дуб, проезжая по лесу, как будто он чего-то ждал от. Цветы и трава под дубом, но он все так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их.

«Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб, - подумал князь Андрей, - пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь – наша жизнь кончена!» Целый новый ряд мыслей безнадежных, но грустно-приятных в связи с этим дубом возник в душе князя Андрея.

Во время этого путешествия он как будто вновь обдумал всю свою жизнь и пришел к тому же прежнему, успокоительному и безнадежному, заключению, что ему начинать ничего было не надо, что он должен доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая.

(По Л. Толстому)

Экзаменационный билет № 11

мой ОТЕЦ

Ещё бывало весёлое занятие — это по утрам, когда отец [Л. Н. Толстой] серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке, приходить к нему в кабинет делать гимнастику.

У него была комната, теперь не существующая, с двумя колоннами, между которыми была вделана железная рейка. Каждое утро он и мы упражнялись на ней.

Делали мы и шведскую гимнастику, причём отец командовал: «Раз, два, три, четыре, пять».

И мы, напрягая наши маленькие мускулы, выкидывали за ним руки: вперёд, вбок, кверху, книзу, кзаду.

Отец был замечательно силён и ловок и всем нам, детям, передал исключительную физическую силу.

После гимнастики отец уходил «заниматься», и в это время никому не разрешалось ходить к нему и беспокоить. Говорили мне, что я одна пользовалась этим правом и одной мне отец позволял приходить к себе во время занятий. Но я этого не помню, а помню, что я до конца его дней боялась помешать работе его мысли, которую я всегда уважала, считала нужной и важной.

В детстве я бессознательно чувствовала, что такой человек, как мой отец, не может заниматься пустяками.

А в зрелые годы, участвуя в его работе, я поняла и признала всё её значение.

Он лучше всех ездит верхом, бегает скорее всех, и сильнее его никого нет.

Он почти никогда нас не наказывает, а когда он смотрит в глаза, то он знает всё, что я думаю, и мне делаетсястрашно.

(По т. л. Сухотиной-Толстой.)

Экзаменационный билет № 12

БАРИН

Настоящая фамилия его была Михайловский. Николай Георгиевич Михайловский. Он родился в Петербурге в одна тысяча восемьсот пятьдесят втором году.

Его отец был боевой офицер, отличившийся во время венгёрской кампании. Крестил Гарина царь Николай Первый, едва ли серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке, что его крестник к концу своей жизни будет социал-демократом.

В одна тысяча восемьсот семьдесят втором году он поступил в Институт путей сообщения (в Петербурге) и через шесть лет, во время русско-турецкой войны, молодым инженером был послан в действующую армию строить в Болгарии шоссе.

С тех пор он всю жизнь занимался строительством: строил тоннели, мосты, проводил железные дороги, работал и в Батуми, и в Уфе, и в Казанской, и в Вятской, и в Костромской, и в Волынской губерниях.

Отсюда его знакомство с народом: в качестве инженера-практика он постоянно сталкивался с крестьянами и рабочими и чем больше узнавал их, тем больше любил.

В те годы он считал себя народником, то есть веровал, что у России другая судьба, чем у прочих европейских народов, что Россию будто бы минует капиталистический строй, так как у русской деревни есть община, которой не знают европейцы.

Его помыслы были направлены к народному благу, хотя в ту серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке он, при всём своём радикализме, относился к народу как благожелательный барин.

Барин чувствовался в нём на каждом шагу, добрый, великодушный, но - барин. (По К. Чуковскому.)

Экзаменационный билет № 12

Начало ГРозы

Еще только одиннадцатый час на исходе, а уже никуда не денешься от тяжелого зноя, каким дышит июльский день. Раскаленный воздух едва-едва колышется над немощеной песчаной дорогой.

Еще не кошеная, но наполовину иссохшая трава никнет и стелется от зноя, почти невыносимого для живого существа. Дремлет без живительной влаги зелень рощ и пашен. Что-то невнятно непрестанно шепчет в полудремоте неугомонный кузнечик. Ни человек, ни животное, ни насекомое — никто уже больше не борется с истомой. По-видимому, все сдались, убедившись в том, что сила истомы, овладевшей ими, непобедима и непреодолима.

Одна лишь стрекоза чувствует себя по-прежнему и как ни в чем не бывало пляшет без устали в пахучей хвое. На некошеных лугах ни ветерка, ни росинки. В роще, под пологом листвы, так же душно, как и в открытом поле. Вокруг беспредельная сушь, а на небе ни облачка.

Полуденное солнце, готовое поразить каждым своим лучом, жжет невыносимо. Бесшумно, едва приметно струится в низких берегах кристально серебряные булавки мальков стягивались веерами к плававшей на воде корке вода, зовущая освежить истомленное зноем тело в прохладной глубине.

Но отправиться купаться не хочется, да и незачем: после купания еще больше распаришься на солнцепеке.

Одна надежда на грозу: лишь она одна может разбудить скованную жаром природу и развеять сон.

И вдруг впрямь что-то грохочет в дали, неясной и туманной, и гряда темных туч движется с юго-восточной стороны. В продолжение очень короткого времени, в течение каких-нибудь десяти—пятнадцати минут; царит зловещая тишина и все небо покрывается тучами.



Похожие документы:

  1. HarryFan Картя молдовеняскэ; Кишинев;

    Документ

    верхом, окруженный наемной стражей, – не видя и не признавая никого, расталкивая пешеходов, тесня кареты на похороны.

    Микеланджело спустилсяпо тропе вдоль реки, наблюдая за женщинами, которые полоскали белье

  2. Комплекс пирамид в Гизе Загадочный Сфинкс

    Документ

    набелом фоне чрезвычайно свободно, виртуозно.

    Индра летит в окружении апостолов, теснойтолпой подступающих к темно-зеленыхкипарисов по ультрамариновому небу - над мирными зелеными пастбищами и пестрыми юртами. На территории Монголии проживает более

Другие похожие документы.

Источник: dance-chat.ru

Copyright © 2018